PrimaMedia, 24 января. За свою пока недолгую жизнь Владивосток успел стать героем целой библиотеки. О его юности можно отыскать строки у Станюковича и Крестовского, у Чехова и Гарина-Михайловского. В мировой литературе город прописали такие авторитеты, как Редьярд Киплинг (“Стихи о трёх котиколовах” (12+), Джек Лондон (“Исчезнувший браконьер” (12+) и Джеймс Джойс (“Улисс” (18+). Владивосток мелькал в стихах Северянина, Бальмонта, Хлебникова, Ахматовой… Чаще всего это были краткие упоминания. Однако в ряде произведений образ главной восточной гавани России выведен колоритно и объёмно. Специально для ИА PrimaMedia свой топ-лист книг о Владивостоке составил Василий Авченко.

При царе: военные моряки, ленивые камбалы и деятельные бандиты

Начнём с романа Валентина Пикуля “Крейсера” (12+) (1985) о Русско-японской войне 1904-1905 гг.: “Владивосток терялся в гиблых окраинах Гнилого Угла, там же протекала и речка Объяснений, где уединялись влюблённые, чтобы, отмахиваясь от жалящих слепней, объясняться в безумной страсти. Ярко-синие воды Золотого Рога и Босфора покачивали дремлющие крейсера; под их днищами танцевали стаи креветок, сочных и вкусных, проползали на глубине жирные ленивые камбалы, а сытые крабы шевелили громадными клешнями… Владивосток — край света. Дальше ничего нету”.

О городе накануне Первой мировой рассказывает исторический детектив нижегородца Николая Свечина “На краю” (16+) (2022). По сюжету на краю империи происходит серия ограблений и зверских убийств, для расследования которых из столицы приезжает матёрый сыщик Алексей Лыков. Миллионка, “манзы”, происки иностранных разведок — всего этого в книге с избытком. Чувствуется, что автор проработал гору исторических документов. Наряду с вымышленными персонажами действуют реальные — как, например, полицмейстер Генрих Лединг (у Свечина — закоренелый взяточник, не лишённый, впрочем, обаяния).

Смутные годы: красные, белые, интервенты и шпионы в роли летописцев

Впечатляющий урожай документальных и художественных свидетельств оставили годы революций, интервенции и Гражданской войны. В аккурат между Февралём и Октябрём во Владивосток проездом через Японию прибыл писатель Сомерсет Моэм, работавший тогда на английскую секретную службу. В сборнике рассказов “Эшенден, или Британский агент” (18+) (1928) он так описал владивостокский вокзал: “На грудах багажа сидели целые семьи, словно бы разбившие там бивак. Люди куда-то бежали или стояли, сбившись в кучки, и о чём-то яростно спорили. Кричали женщины. Другие тихо плакали. Неподалёку свирепо ссорились двое мужчин. Всюду царил неописуемый хаос. Свет вокзальных ламп был тускло холодным, и белые лица этих людей были как белые лица мертвецов… Подали состав — большинство вагонов были уже битком набиты”.

Если английский классик провёл во Владивостоке лишь день, то французский писатель, а тогда интервент Жозеф Кессель — несколько недель в начале 1919 года. В его повести “Дикие времена” (18+) (1975) описан Владивосток в хаосе безумного разгула. Казаки, нагайки, вырванные ноздри, водка, гитары, пальба из револьверов в потолок… Словом, весь классический клюквенный набор, разве что без дрессированных медведей.

Британский прозаик Уильям Джерхарди тоже посетил Владивосток в качестве интервента. В его дебютном романе “Тщета” (18+), написанном по свежим впечатлениям, уже в 1922 году, город выглядит “серым и безнадёжным, как и всё положение в России”. А дальше — те же цыганские романсы, достоевские страсти и фантазии о русской душе.

Куда подробнее и живее описал Владивосток писатель и белый генерал Юрий Галич (он же Георгий Гончаренко), заброшенный сюда судьбой в 1919 году. В его повести “Роман Царевича” (12+) (1931) насыщенный солнцем и свежим морским ветром Владивосток — один из главных героев. Галич описывает рыбаков-корейцев в Семёновском ковше, китайских уличных торговцев, купальни Камнацкого на Набережной, кабаре “Би-Ба-Бо”, любуется “аметистами дымчатых сопок в бронзовой оправе заката”… Осенью 1922 года, уходя в эмиграцию, он в последний раз смотрел на город с моря: “Вот — милый сквер адмирала Завойко, с всегда резвившимися в нём детьми, влюблёнными парочками и гревшимися на скамейках старичками. Вот — здание морского штаба… серые громады Чурина, Кунста и Альберса, таможня и вокзал, штаб крепости и бесконечные пакгаузы Эгершельда… Направо высятся крутые отроги Русского острова с белеющими дачами и флигелями, с казармами и батареями. Летом здесь настоящий рай!”

Несколько владивостокских рассказов находим у белоэмигранта Арсения Несмелова, жившего здесь в 1920-1924 гг. и отсюда ушедшего в Харбин. Среди них — “Убивший чуму” (16+) об эпидемии лёгочной чумы во Владивостоке в 1921 году (напасть пришла из соседнего Китая): “По утрам, выходя из своих домов, мы наталкивались на трупы, подброшенные к воротам и палисадникам… По ночам родственники умерших (имеется в виду китайское население Владивостока. — прим. ред.) выволакивают мертвецов на улицу и бросают подальше от своих домов… За трупами приезжает мокрый от сулемы грузовик”.

Поэт, прозаик, эмигрант Арсений Несмелов, он же Митропольский. Фото из анкеты Бюро по делам русских эмигрантов в Маньчжурии. Фото: из архива Василия Авченко

От белых не отставали красные. Из записок “У самого синего” (12+) поэта Николая Асеева, прожившего здесь несколько послереволюционных лет: “Он (Владивосток. — прим. ред.) был… типичным большим морским портом со всей специфичностью этого рода городов, экзотикой лиц, говоров, одежд, со множеством кабачков, игорных притонов, опиекурилен, весёлых домов; с визгом, гомоном доков, кранов, лебёдок и пароходных сирен… Видно было, что город возник ещё очень недавно: рядом с главной, собственно единственной улицей — Светланской, где дома слажены чисто и солидно, — крутые в сопки вздымающиеся проулки с наспех сбитыми лачугами, с домами-клоповниками, сплошь забитыми китайской беднотой”. Асеева поразили здешние тайфуны и ветра: “В ветер вкладываешься, как бурлак в лямку, и только тяжестью своего веса можно продвигаться вперёд”.

Поэт Николай Асеев. Фото: из открытых источников

Владивосток тех же тревожных лет описал приморский партизан и советский классик Александр Фадеев в неоконченном романе “Последний из удэге” (18+): “С горы открывался вид на корпуса и трубы военного порта, на залив Петра Великого, на дымную бухту, заставленную судами, на зелёный лесистый Чуркин мыс… Влево и вправо… тянулись слободки — Рабочая, Нахальная, Матросская, Корейская, Голубиная падь, Куперовская падь, Эгершельд, Гнилой Угол. У заднего подножия Орлиного гнезда начинались зелёные рощи, за рощами — длинные холерные бараки, за бараками — одинокое, тяжёлое, тёмно-красного кирпича здание тюрьмы… И, подпирая небо, как синие величавые мамонты, стояли вдали отроги Сихотэ-Алинского хребта”.

Партизан Саша Булыга, будущий писатель Александр Фадеев. Владивосток, 1920 год. Фото: из открытых источников

Здесь же можно вспомнить таких прозаиков, как белый авиатор Михаил Щербаков и красный контрразведчик Роман Ким (а из наших современников — Андрея Калачинского с романом “Хасан” (18+)). Даже Сергей Довлатов описал Владивосток околореволюционной поры в книге “Наши” (18+) (1983). Сам Довлатов во Владивостоке никогда не был, но здесь жили его отец и дед. Из “Наших”: “В портовых ресторанах хулиганили иностранные моряки. В городских садах звучала африканская музыка. По главной улице — Светланке — фланировали щёголи в ядовито-зелёных брюках. В кофейнях обсуждалось последнее самоубийство из-за неразделённой любви…” Воспринимать прозу Довлатова в качестве документа нельзя, — оперируя реальными фамилиями, он постоянно фантазирует. Вот и его описание революционных событий во Владивостоке выдумано от начала до конца.

Дед Сергея Довлатова Исаак Мечик, живший во Владивостоке и ставший героем прозы внука. Фото: из архива Василия Авченко

1920-е и 1930-е: кабачок “Чокнемся, медуза”, ноголомные тротуары и китайский театр

Впервые стихи уроженца Семипалатинской области Павла Васильева увидели свет именно во Владивостоке в 1926 году в газете “Красный молодняк” (16+). Три года спустя, изрядно поколесив по стране, поэт снова оказался здесь. Из очерка Васильева “Город рыбаков Хан-Шинь-Вей” (16+) (исковерканное китайское название Владивостока — прим.ред.): “Шаланды кружатся у владивостокских побережий подобно чайкам… Возвращаясь, они везут в трюмах груз камбалы, корюшки, иваси и других рыб… Недалеко от Семёновского рынка сделана искусственная гавань… Вот подошла корейская шаланда, полная мокрых, почти чёрных парусов и рыбы… Высокий полуобнажённый кореец с волосами, завязанными на затылке пучком, просыпает в ведро блестящий дождь рыбы… Быстрым движением вылавливает из сетей какую-то странную рыбу с широко расставленными глазами и начинает пинать её ногой. Рыба надувается и делается похожей на футбольный мяч (похоже, это ядовитая фугу. — прим.ред.). Вытаскивают запутанного в сетях осьминога. Прохожий матрос останавливается, глядит некоторое время и сплёвывает: “Доктор”. Так зовут здесь осьминога…” Описав улов, Васильев прошёлся по недостаткам: “…Профсоюзная и культурная работа… ещё много заставляет желать… Нет приличных рыбацких клубов, в которых бы морские труженики могли найти отдых, развлечения, учёбу. Очень часто… ловцы при прибытии с производства идут в кабачки вроде “Л-ля-фуршет” или “Чокнемся, медуза”… Вслед за харчевнями может последовать… опиекурильня, хабаровская водка, настоянная на табаке, контрабанда”.

Писатель Захар Прилепин у памятной доски поэта Павла Васильева. Владивосток, 2010. Фото: Василий Авченко

В 1931 году в Приморье провёл три месяца Михаил Пришвин, уже тогда считавшийся живым классиком. В его дневниках, полностью опубликованных только в XXI веке, находим такую характеристику города: “Владивосток населялся всегда людьми временными, приезжавшими, чтобы скопить себе некоторую сумму на двойном окладе и уехать на родину… И оттого в городе нет устройства в домах и возле домов крайне редки сады. Впрочем, не только люди были временные, но и сам город, как маленький человек, жил не уверенный в завтрашнем дне… Впечатление такое, как будто все куда-то стремятся уехать, перебраться, удрать”. Звучит, надо признать, вполне современно. Или вот: “Доски из тротуара повыбраны, легко ночью сломать ногу. Выбирают доски на топливо, потому что угольный кризис, а кризис, потому что рабочие-китайцы забастовали…”

Владивосток, подъём на Пушкинскую в районе нынешнего Золотого моста. 1931 год. Фото: Михаил Пришвин

Владивосток, Набережная, 1931 год. Фото: Михаил Пришвин

Евгений Петров, соавтор знаменитых “Двенадцати стульев” (16+) и “Золотого телёнка” (12+), приехал во Владивосток летом 1937 года, вскоре после смерти своего товарища Ильи Ильфа. Вот Владивосток глазами Петрова: “Близость тёплого моря. Пароходные гудки. Запах водорослей и просмоленного каната. За грязным и шумным Семёновским рынком светится на солнце залив Петра Великого. Там покачиваются толстые мачты парусников. В заливе Золотой Рог стоят большие и маленькие пароходы. Мимо них стремительно проносятся военные катера… Днём на Ленинской улице — деловое оживление. Толпа здесь с некоторым налётом экзотики — вдруг пройдёт китаянка с корзиной на голове или подвыпивший американский матрос, — но в сущности владивостокская толпа это обычная советская трудовая толпа: скромные кепки, беретики и майки молодёжи в соединении с белыми картузами, макинтошами и украинскими рубашками более пожилых товарищей представляют собой твёрдо установившийся стиль любой советской улицы в промежутке между маем и сентябрём”. Неподдельный восторг Евгения Петрова вызвал китайский театр, тогда ещё действовавший во Владивостоке.

Один из дальневосточных очерков Евгения Петрова, вышедший в журнале ‘Огонёк’ в 1938 году. Фото: из открытых источников

Красочные описания Владивостока 1930-х можно найти в “Тихоокеанском дневнике” (12+) Бориса Лапина и дальневосточных очерках Виктора Финка.

На фронтах холодной войны: Штирлиц против Бонда

Владивосток упомянут в повести “Подросток Савенко” (18+) Эдуарда Лимонова о его харьковской юности 1950-х: “— Во Владивостоке хорошо, — с наслаждением говорит Славка. — У тихоокеанских рыбаков полно денег. И у китобоев… Они, когда приходят в порт после полугода плаванья, у них карманы деньгами набиты! …И ничего не стоит из них эти деньги вытащить… Хороший разговор изголодавшемуся в море по человеческому общению моряку ох как нужен. Второе дело после секса. Поехали со мной во Владивосток, Эди, а? …Представляешь, сидим мы с тобой, Эди, в кабаке, есть там такой на горе, туда именно ходят китобои, внизу — бухта Золотой Рог, а по ней — огни трансокеанских лайнеров”.

Ни сам Лимонов, ни его герой до Владивостока так и не добрались. Зато в разгар “холодной войны” английский писатель Ян Флеминг заслал сюда своего вездесущего Джеймса Бонда. Владивосток упомянут в трёх романах бондианы: “Мунрейкер” (18+) (1955), “Жизнь даётся лишь дважды” (18+) (1964) и “Человек с золотым пистолетом” (18+) (1965). Во Владивосток агент 007 попал из Японии. Вернувшись позже в Лондон, он рассказал: “Меня ударили по голове… Потом в памяти полный провал, подобрали меня недалеко от берега, рядом с Владивостоком… Дальше милиция сдала меня в местное отделение КГБ — знаете, большое серое здание на Морской улице, прямо против порта и рядом с железнодорожной станцией; да, так вот — когда они передали отпечатки моих пальцев в Москву, там страшно засуетились, и меня тут же самолётом отправили туда с военного аэродрома, находящегося к северу от города, на Второй Речке”. Почти напротив вокзала, на углу 1-й Морской и Алеутской, действительно стоит большое административное здание (хотя и не КГБ), а на Второй Речке до середины 1950-х в самом деле находился военный аэродром. Вероятно, Флеминг, служивший в военно-морской разведке, знал топонимику закрытого города, в котором никогда не бывал, из каких-то секретных документов.

В те же годы в качестве нашего ответа Бонду на свет появился Штирлиц. Первый роман о легендарном разведчике “Пароль не нужен” (16+) Юлиан Семёнов написал в 1966 году. Его действие происходит в белом Владивостоке 1921-1922 гг. (а ещё — в Хабаровске, Маньчжурии и Забайкалье). Сюда юный Штирлиц — вернее, тогда ещё не Штирлиц, а Всеволод Владимиров с документами на имя Максима Исаева, — прибыл по заданию самого Дзержинского.

Похвальная грамота, полученная Юлианом Семёновым во Владивостоке. Фото: из открытых источников

Если Бонд — беспринципный убийца, авантюрист и пьяница, то Исаев — интеллигент и гуманист, уважительно относившийся даже к вражеским народу и культуре. Да и в чисто литературном плане Семёнов на голову выше Флеминга. Читать сегодня Флеминга всерьёз едва ли возможно, тогда как Семёнов, настоявшись на времени, стал только лучше. И Владивосток у него — как живой: от Океанской до Эгершельда, от “Версаля” до Гнилого Угла, от борделей Косого переулка (улица Мордовцева) до притонов Миллионки.

Владивосток позднесоветский изобразил в книге “Бичхолл” (18+) журналист, последний редактор главной газеты советского Приморья “Красное знамя” (12+) Владимир Шкрабов. Это роман в новеллах о моряках 1970-х годов; “бичхоллом” в книге прозван частный домишко где-то в районе нынешнего проспекта Красоты, вокруг которого и закручивается действие. В книге — много моря и страстей, россыпи драгоценных примет времени и места.

Рубеж веков: правый руль, чилима и другие герои нашего времени

Драматургу, режиссёру, актёру Евгению Гришковцу принёс известность моноспектакль по его же пьесе “Как я съел собаку” (12+) (1998). В ней он описал свою службу на Тихоокеанском флоте, начавшуюся с учебки в Поспелове, на острове Русском. Владивосток, лежащий через пролив, казался молодым матросам столь же желанным, сколь и недостижимым раем…

Евгений Гришковец – матрос Тихоокеанского флота. Фото: из открытых источников

Сибирские мужики из повести енисейца Михаила Тарковского “Гостиница “Океан” (18+) (2001) приезжают во Владивосток за японскими тачками. Тема правого руля продолжена в романе Тарковского “Тойота-Креста” (16+) (2016), где главный город Приморья показан с настоящей любовью.

Михаил Тарковский уважает только правый руль. Фото: Василий Авченко

Владивостоку посвящён “Чемоданный роман” (16+) (2012) прозаика, живописца, спасительницы тюленей Лоры Белоиван. Она называет Владивосток “городом моей мечты из него свалить”. Но — остаётся…

Отбросив ложную скромность, упомяну повесть “Штормовое предупреждение” (18+) (2019). Её задумал столичный прозаик и сценарист Андрей Рубанов, а в соавторы пригласил меня — как знатока местной специфики. В центре нашей книги — роман девушки из Петербурга и парня из Приморья, а действие происходит как в самом Владивостоке, так и в его морских окрестностях.

Андрей Рубанов на острове Путятина, 2018 год. Фото: Василий Авченко

Завершу свой далеко не полный обзор романом Игоря Кротова “Чилима” (18+) (2020). Он рассказывает о Владивостоке штормовых 1990-х. Пацаны, взрослеющие и строящие свои судьбы — у кого как получится, машины, море, бандиты, дружба, любовь… Что-то вроде “Трёх мушкетёров” — с поправкой на время и место. Чилима́ — это нечто среднее между туманом и дождём, водяная взвесь в воздухе. Таких владивостокских словечек и примет в книге — множество: от гостинок и “бурсы” до пян-се и “толстошеинского” магазина. Владивостокскую повседневность девяностых автор (ныне — житель Петербурга) превратил в факт литературы, создав убедительный портрет города и эпохи.

Read original