В издательстве «Лайвбук» вышел роман Марко Бальцано «Сын часовщика». Это книга о жителе итальянского Триеста по имени Маттиа, который в период после Первой мировой войны от злости и безделья примыкает к фашистам. Отец главного героя был часовщиком и не разделял взглядов сына, а мать рано умерла, но перед смертью рассказала, что его родила другая женщина — и Маттиа решает ее найти. «Медуза» публикует фрагмент, посвященный тому, как Маттиа постепенно становится членом вооруженного фашистского отряда.
Предупреждение. В этом тексте описаны сцены жестокости над людьми и животными. Оцените свое эмоциональное состояние, прежде чем продолжить чтение.
Мой отец учил быть аккуратнее с людьми на улицах. Триест наполнился народом, от которого добра не жди: охотники за удачей, растерянные демобилизованные солдаты, все злые и голодные.
В те дни я стал шататься по центру с Пьеро Тонетти, самым опасным парнем в нашей гимназии: он голыми руками чуть не задушил своего соседа по парте из-за обычной насмешки. В младшей школе я держался сам по себе, и ему, к счастью, никогда не приходило в голову приставать к изгою вроде меня. В то же время Тонетти был из тех, на кого можно положиться.
— Они чернорубашечники, как и я, — сказал он однажды вечером, представляя меня своим друзьям и угощая всю компанию выпивкой.
Отец уже давно брал его с собой на собрания и националистов, которые с жаром обсуждали , , родину и точили зуб на рабочих, профсоюзы, хорватов и словенцев, которых в городе становилось все больше и которые перестали довольствоваться ролью рыбаков и крестьян. «Славяшки, которых надо выпереть из страны или поставить на место дубинками!» Он был не единственным, кто так думал, — их было много. Порой подобные речи можно было услышать даже от стариков, выросших при Габсбургах, но никто не проявлял такой ненависти, как фашисты. Славяне иногда слышали оскорбления на улицах, но обычно не поддавались на провокации. Выражение их лиц говорило: Триест принадлежит и нам тоже.
Однажды вечером Тонетти взял меня с собой на одно из таких собраний, в закоулочек Старого города. В том дымном подвале все орали и стучали кулаками по столу. Я сидел и молча пил красное. На фоне моего отца эти люди казались неотесанными и грубыми. Когда один спросил, пришел ли я, чтобы присоединиться к ним, я кивнул. Тогда он придвинул стул и начал объяснять, что отряды Венеции-Джулии — самые многочисленные в Италии и готовы к героическим свершениям, которые впечатлят самого Муссолини.
— Мы устроим такое, что город это запомнит навсегда! — заключил он, опрокидывая очередную рюмку граппы, будто принимая лекарство.
Я поправил воротник рубашки:
— Я, конечно, с вами, но и вы должны мне помочь.
— Мы никому ничего не должны, — резко вставил старик.
— Я ищу свою мать. Я никогда ее не знал, даже не уверен, итальянка ли она.
— По твоей роже не скажешь, что она итальянка, — усмехнулся старик.
— Поможешь нам — и мы поможем тебе, — оборвал первый.
— Вы ее найдете? — вырвалось у меня с детским энтузиазмом, прежде чем я успел прикусить язык.
— Конечно! Мы же не социалисты!
И все заржали.
Мы продолжили разговор на улице — внизу было нечем дышать. В воздухе пахло дождем, и я жадно вдыхал его. Я подыгрывал их ненависти к большевизму, профсоюзам, крестьянам Эмилии и, конечно, славяшкам, которые должны вернуться в норы, откуда они выползли. С тех пор как я вбил себе в голову, что она словенка, я больше не мог выговорить это слово.
Тонетти потрепал меня по плечу, будто пытаясь стряхнуть с меня все тревоги.
— Ты нашел своих братьев, ты должен радоваться.
Внезапно поднялся ветер, который сдувал даже луну, высоко стоявшую над морем. Я остановился, глядя на застывший над волнами город. Как величествен Триест, широко распахнутый перед Адриатикой.
Выкурив пару сигарет, я отправился домой. Я представлял, как сижу с ней за столиком в кафе, а она не может оторвать от меня глаз, и кофе стынет.
— Я закажу тебе еще, мама.
Без в доме стояла тоскливая тишина. Пока она была жива, комнаты наполнялись звуками ее шагов и напевов вполголоса. Я помню, как она облокачивалась на подоконник и выглядывала из окна, болтая с прохожими, или как возилась с канарейкой в клетке.
— Ты что, разговариваешь сама с собой?
— Проще обменяться парой слов с этой зверушкой, чем с часовщиком, — отвечала она, сдерживая смех.
И в доме всегда стоял приятный запах еды, а пол она натирала до блеска, стоя на коленях. Она была неутомима: рано утром вывешивала одеяла и подушки у окна, чистила стаканы уксусом, чтобы они блестели, натирала витрину с часами и рамки для фотографий. К завтраку все вокруг уже сверкало, и аромат кофе с молоком смешивался с холодным воздухом, врывавшимся с улицы. Работа избавляла Теллу от тоски.
Уже через пару дней после похорон отец превратил дом в мастерскую. В воздухе стоял затхлый запах, и казалось, будто мы живем в музее. Трогать было ничего нельзя. В чемоданчике он приносил часы, которые нужно починить, и до поздней ночи работал на столешнице швейной машинки, положив наполовину скуренную сигару в мраморную пепельницу. Рядом — стакан красного, разбавленного сельтерской, и тусклая лампа, дававшая больше тени, чем света.
— Ты ослепнешь, если будешь продолжать в таком духе, — сказал я, бросая куртку на стул.
— Где ты был? — спросил он в ответ, продолжая прикреплять браслет к хронометру.
— Гулял.
— Иногда люди заходят в мастерскую, даже если не собираются ничего покупать.
— Что ты имеешь в виду?
Он поморщился, не отвлекаясь от работы.
— Ты уже поужинал, папа?
— Хлеб с сыром, больше ничего не хотелось.
Я встал рядом с ним. Он называл инструменты, а я подавал их. Он проговаривал вслух, как починить ту или иную деталь, а я слушал, стараясь запомнить. Он вынул фотографию из крышки карманных часов: двое молодых людей в военной форме. Я представил, что они погибли в боях на Карсте, и эти часы принадлежали убитому горем отцу.
— Полночь, — вдруг сказал он, убирая все вещи в ящик.
— Лучше пойдем спать.
Рано или поздно я наберусь смелости. Его молчание и упрямство перестанут меня пугать. Я спрошу его о матери, заставлю все выложить и отвести меня к ней.
Я последовал за ним в спальню. Он лег на сторону жены, рядом с фаянсовым тазом для умывания. Я рухнул рядом, даже не сняв грязной одежды. Мы спали в одной кровати, чего раньше никогда не случалось. Когда за окном забрезжил рассвет, я услышал, как он разговаривает во сне.
Все лето я провел с Тонетти и чернорубашечниками, шатаясь по городу и за его пределами. Нашими мишенями были рабочие и их союзы. План всегда один и тот же: провокация и избиение. В Пулумы приехали на трех грузовиках — целый взвод. Встали перед дверями Рабочей палаты и в конце концов выломали их. В те годы профсоюзные лидеры только и делали, что объявляли забастовки и собирали народ на площадях. «Мы научим вас родину любить!» — кричали мы им. В мгновение ока начиналась драка. Мы почти всегда были лучше вооружены. Владельцы фабрик и страховых компаний раскошеливались, лишь бы мы взяли на себя грязную работу и навели порядок. Никакой больше красной угрозы, никаких славяшек — только итальянцы. Именно этого они и хотели и как бывалые люди понимали — за подобные услуги надо платить щедро. Но это было не так просто. Рабочие тоже умели защищаться, и не раз мы рисковали быть избитыми до полусмерти. В Монфальконе нам чуть не выкололи глаза досками с гвоздями — на икре у меня до сих пор остался длиннющий шрам. В тот день их было куда больше, чем мы ожидали. Они окружили нас, и трое прижали меня к стене, избивая, пока я не потерял сознание. Только после нескольких выстрелов в воздух товарищи смогли затащить меня в грузовик, и мы сбежали — иначе бы нам не выжить. Но обычно мы нападали первыми, оставляя противника истекать кровью и в самых стойких вливая .
С чернорубашечниками я с каждым днем становился все в большей степени фашистом и начинал верить по-настоящему. Один эпизод запомнился мне лучше всего. Мы бездельничали в баре после обеда, пили пиво, сидя плечом к плечу и почти не разговаривая. Вдруг Тонетти кивнул мне, чтобы я следовал за ним. Он сел на мотоцикл, я — сзади. Я даже не знал, что нужно будет делать, просто повиновался. Мы затаились на виа делла Мадоннина, возле Сан-Джакомо, рабочего квартала, где жили только те, кто нас ненавидел. Тут всегда надо было смотреть в оба.
— Пошли, проследим за теми детьми, — сказал он, опуская подножку мотоцикла.
— Зачем? — спросил я, не понимая.
Дети возвращались с экскурсии — рабочие кооперативы часто их устраивали. Их была толпа, они шумели и смеялись. Шли по четыре человека в ряд, перекрывая улицы. Родители ждали их у фонтана в сквере, окруженном лавровыми кустами. Мы обошли детей и направились к ним. Мы начали оскорблять их, ускоряя шаг и не сводя с них глаз. Они даже не успели понять, что происходит. Воспитательницы резко схватили малышей, пытаясь прикрыть им глаза руками. Мы безжалостно избили нескольких отцов на глазах у их плачущих детей. Приехали карабинеры: встретились с нами взглядами и не сказали ни слова. Они стояли неподвижно, пока мы не ушли.
Пока я не надел черную рубашку, моя жизнь была полна лени и спячки, когда я только и делал, что убивал время и мучил голубей: я ловил их в городских парках и тряс за лапы вверх тормашками, а потом отрывал им головы. Они еще долго били крыльями, а я смотрел на их тельца, будто это были измученные души. Фашисты же никогда не уставали: тренировали мальчишек, спорили в подвале, пили, говорили о женщинах. Для них быть частью группы было естественно, и я с тех пор, как присоединился к ним, больше не проводил дни в одиночестве. Один из них постоянно твердил, что нужно заботиться о своем теле, тренировать его, делать сильнее, и я начал заниматься вместе с ним гимнастикой и тягать гири целыми днями. «Скоро рубашка обтянет твою накачанную грудь, фашизм сделает тебя настоящим мужчиной», — говорил он.
Дома, чтобы успокоить отца, я говорил, что ходил искать работу. Все вакансии, которые находил он, я отвергал, даже не рассматривая. Я жил за его счет и полагался на чувство товарищества своих новых братьев, особенно когда наступало время обеда.
— В Сплите убили итальянских моряков. Завтра будь на виа Кардуччи! — приказал мне однажды в июле Тонетти, прибежав, запыхавшись к порогу моего дома. — Идешь со мной и моим отцом.
Секретарь фашистской ячейки Триеста, Франческо Джунта, орал в мегафон, что город устал, что эти несчастные моряки требуют мести и что расизм по отношению к славянам — закон природы.
— Итальянец по определению — антиславянин; а тот, кто им не является, значит, заодно с этой расой! — вопил он.
Чернорубашечники аплодировали, площадь Единства все больше заполнялась народом. Нас были сотни, и я чувствовал себя в безопасности среди чернорубашечников.
Он еще даже не закончил речь, как началась первая потасовка: итальянцы и славяне били друг друга голыми руками, дубинками, палками. Некоторые в страхе пытались убежать, прохожие прятались в переулках и подъездах. Узнав, что во время митинга убили итальянского повара, Джунта начал подстрекать толпу двинуться на . Как только слух разнесся, со всех сторон — с виа Рома, виа Данте, виа Сан-Спиридоне — хлынули новые отряды чернорубашечников.
Тонетти сунул мне в руку камни:
— Давай бросай!
Я кивнул, но не мог пошевелиться. Уставившись на него, я стоял как вкопанный. Тогда он холодно и уверенно достал пистолет, приставил к моему животу и приказал бросать. И я начал. Словенцы — бросок. Хорваты — бросок. Итальянцы — бросок. Австрийцы — еще бросок… Каждый брошенный камень выгонял из меня страх, что моя мать могла быть там внутри.
Полиция и карабинеры, стоявшие по периметру площади, даже не пошевелили пальцем: они все были либо за нас, либо боялись. Вдруг из окна отеля «Балкан» кто-то швырнул бомбу, которая взорвалась в толпе. Тогда мы собрались с духом и быстро выломали двери. Канистры с бензином доделали остальное. Мы облили им все: мебель, ковры, лестницы. Пламя мгновенно охватило фасад. Все горело. Я чувствовал, как лоб раскаляется, глаза наливаются кровью, я выкрикивал слова, которые не помню. Так громко, что надорвал голос.
Раньше я никогда не замечал Народный дом, хотя он был огромен. Никогда не обращал внимания на библиотеку, ресторан, отель внутри, на словенцев, которые ежедневно входили и выходили. Есть вещи и люди, с которыми ты живешь рядом всю жизнь, но по-настоящему видишь их только тогда, когда они уже горят.
С боковых улиц участились выстрелы, и с верхних этажей, держась за руки, выпрыгнула пара. Лучше разбиться о мостовую, чем сгореть заживо. Я часто вспоминаю этот полет вниз: мне не раз снилось, что я умираю так же — с любимой женщиной.
Воздух с каждой секундой становился все более удушливым. Я обвязал рот платком, чтобы продолжать драться. Руки и плечи болели от напряжения. Языки пламени поднимались все выше. Вдвадцатером мы перекрыли дорогу пожарным, перерезали их шланги. Безумное возбуждение заглушалось только при мысли, что горит часть моего города. Я снова слышал голос отца: «Триест принадлежит всем». Чувствовал его руку, крепко сжимающую мою.
Поздно вечером в небо все еще поднимались столбы дыма, как от костра. Пожар в библиотеке разгорался все сильнее.
— Вместе с этими книгами горят их надежды, — сказал на диалекте старик, пересекавший площадь.
Ветер носил по воздуху искры, и после его порывов ничто больше не могло сохранить форму. Я наблюдал за этим нескончаемым спектаклем, и когда пламя начало угасать, почувствовал, что готов на все, лишь бы не отпустить это чувство неограниченной власти, охватившее меня до кончиков пальцев.
Издательство «Медузы» выпускает книги, которые из-за цензуры невозможно напечатать в России. В нашем «Магазе» можно купить не только бумажные, но электронные и аудиокниги. Каждая ваша покупка помогает нашему книжному проекту выжить.